Геннадий Краснопёров (mysoulgarden) wrote,
Геннадий Краснопёров
mysoulgarden

Categories:

МЫСЛИ 80-ЛЕТНЕГО (274)

О СЕГОДНЯШНИХ КНИГАХ

РАССКАЗЫ ГАЛЫ УЗРЮТОВОЙ

Очень мало прочитанного мною из современной литературы. То из современного, что в книжных магазинах, мне на 99 процентов и даром не надо. Полагаю, что только человек со сдвинутой психикой покупает книги о лесбиянках, вурдалаках, ведьмах, колдунах… Их, видимо, и не берут, судя по заполненным ими многочисленным книжным стеллажам.
Но разве нет среди сегодняшних нормальных прозаиков и поэтов, которые, следуя завету великого русского поэта Николая Алексеевича Некрасова, сеют Разумное, Доброе, Вечное («Сейте разумное, доброе, вечное, //Сейте! Спасибо вам скажет сердечное Русский народ»?

Есть, конечно. Но их произведения часто остаются в их письменных столах, а если издаются (на скромные средства авторов), то мизерными тиражами,- в 30, 50 экземпляров). В Брянске, где я недавно был, зашёл в главный в советское время книжный магазин,- хотел купить что-то из
новых произведений поэта Алексея Колесова, писателя Александра Нестика и других хорошо знакомых не только по их творениям, но и по жизни местных авторов. Тщетным оказалось моё намерение,- не нашлось в магазине ни одной книги брянских литераторов.

И всё же те сеятели Разумного, Доброго, Вечного пробивают себе дорогу. Сейчас вот в моём Ульяновске много говорят о новой книге Галы Узрютовой «Снег, который я пропустил». Книга эта распространяется только по подписке. Но я нашёл в Интернете несколько ранее опубликованных
рассказов, включённых в книгу. И вот уже много дней «перемалываю» в мыслях прочитанное.

Рассказы те (два из них – ниже) не из того, что называют лёгким чтением. Это – нечто, взятое как бы кусками из нашей жизни, наполнено разными смыслами, о которых начинаешь размышлять, после чего – сопереживать. думать о смысле жизни.

Об авторе книги «Снег, который я пропустил», опять же из Интернета:

«Гала Узрютова родилась в 1983 году. Окончила Ульяновский государственный университет, по образованию рекламист. Автор книги стихов «Обернулся, а там – лес» (М.: Русский Гулливер, 2015). Стихи переводились на немецкий и английский языки, проза – на итальянский. Лауреат поэтической премии имени Н.Н. Благова, дипломант литературной премии Дмитрия Горчева (2017), финалист российско-итальянской литпремии «Радуга» (2015, 2017), лауреат номинации «Специальная премия «Русского Гулливера 2014», дипломант Волошинского конкурса, лонглистер премии «Дебют» (2006, 2007). Пьесы становились победителями, входили шорт-листы в драматургических конкурсах «Баденвайлер», «Действующие лица», «Евразия», «Любимовка» и др. Живет в Ульяновске».

И вот – два рассказа Галы Узрютовой:


СЧАСТЛИВАЯ ШАПКА



Настал день, когда Артур должен был собрать отца в больницу. Пока он вёл старика из спальни в коридор, по телевизору успели рассказать о погоде в Ростове, Самаре, Воронеже, Петербурге и Москве. Погоду в их городе никогда не сообщали. Да и Артура это перестало интересовать, с тех пор как в жизни установилось только два сезона: отец в больнице и отец дома.
Он осторожно усадил старика в заранее приготовленный стул и стал надевать ему ботинки.

– Дай сам, – прервал его отец, но, подёрнувшись, тут же разогнулся и снова облокотился на спинку стула.
– Рано тебе еще самому. Вот долечишься и будешь самкать.
– Как ты с отцом-то разговариваешь!
– А как с тобой говорить, когда ты как ребёнок.
– Чего это как ребёнок?
– Ты даже не помнишь, когда у тебя день рождения. Как только родился. Хотя вчера повторяли. Каждый день одно и то же.
– Как это не помню? Седьмого января.
– Это у другого седьмого января. А у тебя пятого марта!
– Сам ты пятого марта! Пятого марта – это у тебя. Али я не помню?
– Опять двадцать пять. Запомни уже – пятого, пятого марта! Нормально шнурки? Не туго? Встанешь сам? Помочь?
– А у кого тогда седьмого января?
– У того самого.
– А что это за ботинки? Новые, поди? – встал отец, пробуя обувь на шаги.
– Какие новые, пап? В прошлом году ещё купили тебе. Правда, ты всего раза два их надевал с этими больницами.
– Дорогие, небось. Были ж у меня старые, коричневые.
– Пап, не выступай, а. Такси сейчас уже приедет, пошли. Всё взяли?
– Зачем тебе сумка такая больша?
– Это твоя сумка, пап. Мама собрала в больницу тебе.
– Ишь ты, как на курорт. На курорт, поди, едем?
– На курорт, на курорт.
– Курорты – это мы любим. Погодь-ка. Забыли, – оглянулся отец.
– Чего забыли? Всё взяли, пап, поехали уже!
– Забыли-забыли. Ну-ка, пошвыряй там, в спальне у меня.
– Что забыли-то? Что искать?
– Шапку.
– Какую шапку?
– С помпоном!
– Эту, что ли? – Артур принёс из спальни серую драную шапку с большим розовым помпоном, напоминавшим отцветающий разветренный пион. Эту шапку, пролежавшую лет пять в шкафу, как заснувшая кошка среди старых вещей, мать купила Артуру ещё в начальных классах. Заболев, старик стал надевать её по ночам, чтобы голова не мёрзла.
Отец выхватил у него шапку и надел, однозначно направившись к двери.
– Пап, ты что – так пойдёшь? Ты с ума сошёл?
– А что? Айда, таксяй твой ждёт, айда!
– Пап, она же совсем драная. Это же дома просто, чтоб тебе не холодно было! Никуда ты в ней не пойдёшь! Надень вот эту, недавно купили тебе хорошую, новую!
– Куда лезешь-то? Руки распустил! Сказал, эту, значит, эту! Не зли меня! Айда!
– Я не пойду с тобой в этой шапке! Позоришь только!
– Ну, и иди к лешему! Не пойдёт он! Это счастливая шапка! Счастливая! И я пойду в ней!
– Чего? Почему счастливая?
– Дурья твоя башка! – опёрся отец на стул. – В этой шапке я ходил, когда вернулся из больницы!
– Куда ходил?
– И гулять ходил, и по дому!
– На улицу? В ней?
– Ходил, с собой брал и там девал её на бошку-то. Вот и хочу в ней ехать, чтоб вернуться-то с курорта этого больничного. Вернуться чтоб. И гулять.
– Дурдом какой-то! Пошли уже! Сигналят нам!

Шатаясь, исчезал розовый помпон в гуляющем холоде двери.

***
В то утро свет падал как раз на отцовскую койку, рассеиваясь так, будто искал кого-то, а смог нащупать лишь простыню, подушку и смятое больничное одеяло.

– Артур, а куда ты все понёс-то? – спросил его сосед отца по палате, рыжий мужчина с привязанными к кровати руками. – Переводят папку куда, что ли?
– Переводят, дядя Ген, переводят.
– Куда это? – удивилась Генина жена, успокаивая руки мужа, бившиеся на привязи.
– Туда и переводят, тетя Кать. – Туда.
– Матушки! Да ты что! Да как же это! Операция же хорошо вчера прошла. Да как же это, а? Господи! Да не дергайся ты, Ген! Успокойся! А, ба! Мамка-то знает, Артур?
– Знает, – выдохнул он, выгребая тюбики, одежду, журналы, пакеты, бритву и памперсы из тумбочки.
– Матушки, горе-то какое. Не помещается? Сейчас дам тебе пакет ещё, у меня есть. Сейчас.
– Не надо, тетя, Кать, засуну как-нибудь, – вещи то и дело вылетали из пакета, нарушая свет на кровати и на полу.
– На вот, клади сюда, Артур, клади, давай помогу, давай.
– Спасибо, тетя Кать. Да я сам. У вас вон, ангел какой лежит. За ним глаз да глаз нужен!
– Да тут полбольницы таких ангелов, Артур. Этот вчера, в соседней палате, с усами который. Ногами ползал по стене, жена его рассказывала. А ночью-то, во сне, значит, она ему руки-то развязала, чтоб хоть поспал нормально, а он во сне как будто курил, значит. А она смотрит – то ли курит, то ли крестится во сне. Вот как бывает. А медсестра сказала, ангелов столько, что в отделении веревки кончились. Сами, мол, ищите, чем привязывать их.
– Артур, всё взял? Ничего не забыл? Телефон его взял? – плакала из двери мать.
– Наташенька, держитесь, и ты, Артур, будь с мамой, будь. Горе-то какое! Господи! Вчера только, надо же. Ну, давайте, с Богом! – падали в свет Катины слова, вырастая то в пакеты, то в пыль, то в подоконник. – Успокойся, Ген, успокойся. Его просто перевели в другую палату. Они вон его вещи забрали, понесли ему в другую палату. Специальную – после операции. Не здесь же ему лежать. Сейчас тут медсестра всё заново постелит, и нового соседа тебе положат. Познакомишься. Скоро мы вылечимся, поедем домой. Скоро майские праздники. Дома будем встречать. Дома. Завтра Лёшка приедет, он уже с работы отпросился. Он тебе ту рыбу привезёт, как её… Ну, которую ты любишь. На даче которую мы тогда коптили. Привезёт. Немножко-то можно. Попробуешь чуть-чуть. О, Артур! Забыл, что ли, чего?
– Да вот, вещь одну забыл. Да где же она? Тетя Кать, не видели тут такую шапку старую?
– Это такую с розовым помпоном?
– Да-да.
– Так это. Прятал её твой отец куда-то. Помню, Наташа-то ему говорит, мол, выкину, если ещё раз в ней увижу. И он ей: я те выкину, щас я те выкину! А потом он ей и говорит, что выкинул, но я его ещё видела после этого в розовом помпоне этом. Спрятал, наверное, где-то. В тумбе смотрел?
– Смотрел, нет там. Я оттуда всеёвыгреб. Может, мама её выкинула.
– Так ведь это, медсестра тут прибиралась сейчас, стелила. Может, она и забрала. Ты спроси-спроси.
– Это какая?
– Высокая такая, полненькая. Маша, что ли.
– Пойду спрошу. Спасибо, тетя Кать. Пока, дядя Ген!
– Пока, Артур, пока. Ну что ты опять загрустил, Ген? Ну, не могу я тебя развязать, не могу. Опять сейчас буянить начнешь. Потерпи еще немного, потерпи. Скоро домой поедем. Гулять с тобой будем. Сначала немножко, а потом подольше. Упражнения будем делать. Врач сказал, надо упражнения делать. Лешка тебе там турник сделает, будем заниматься.
***
Хоронить в майские праздники – всё равно что в новогодние. Когда катафалк заезжает во двор, там уже роятся машины, жужжа распахнутыми дверцами. Жильцы дома несут рассаду, контейнеры с шашлыком, мини-телевизоры, антенны, уголь, кошек и собак. Почуяв горе, люди убавляют музыку в машинах, тихо закрывают дверцы и уезжают на дачи.
Солнце пробралось даже внутрь катафалка, освещая чёрный костюм того, кто за рулем, и лицо сидящего рядом. Второй иногда пил пиво: работа такая, что не объяснишь, чем занимаешься, маленькой дочке, с которой тебя узнают на улицах родственники десятков похороненных тобой в городе людей.
По пути солнце пропало, а когда процессия подъехала к кладбищу, оно замелькало снова, будто специально, чтобы проводить Артурова отца. Лучи грели всё, кроме ямы.
– Ты спятил, что ли? Отца хороним, а он, как клоун, в этом помпоне! Сними! – сквозь рыдания умоляла мать Артура. – Где ты её взял? Я же ему сказала выкинуть!
– Он спрятал. Шапка под матрацем была. Мне потом медсестра дала её. Это его счастливая шапка.
– Снимай!
– Не сниму!

Пока все поминали отца в столовой, Артур вышел на майское солнце и направился к берегу. В детстве, когда отец проходил через сосны леса и подолгу стоял на берегу реки, то казалось, что это его главное предназначение. Артур с матерью бродили и стояли сзади него, разглядывая воду и небо.

– Слишком близко не подходите, – всегда предупреждал он, стоя на песчаном яру. – Обвалиться может.

Время шло, а отец всё молчал на самом краю. Стоял до того, что уже становилось ясно: отец – это продолжение берега, очертания которого сливались с его спиной в одну плоскость. Сталкиваясь с отцовской спиной, прямая линия берегового обрыва вдруг превращалась в гору, а затем снова успокаивалась в темную равнину.

– Холодно. Пошли, – разворачивался отец. И они уходили через лес.
И Артур ушёл через лес, раньше заката оставив полыхать на ветке сосны старое пионовое солнце.

МАКИ

Отец Егора был Пётр. Быть Петром в той деревне означало иметь электрокосу с аккумулятором. До того он был Пётр, что не проходило и дня, чтобы кто-то из местных не позвал его подрезать траву. Тогда он вставал с крыльца, швырял бычок в грязную консервную банку и шел в сарай.

– Ну что, пошли, подруга, на дело, – и, ухватив косу за талию, скрывался за калиткой.

Инструмент Егор привёз из города. Сам в городе и остался. Сам теперь годился себе в отцы.

Пётр никому косу не давал, всегда косил сам.
Жена Петра была Зина. Быть Зиной в той избе означало надеяться, что кто-то расплатится с мужем купюрой, а не бутылкой. Но Пётр снова вернулся с начатой полторашкой самогона.

– Где подругу-то потерял, мешок?
– Отдыхает пусть! – свалился Петр на кровать.
– Вставай и забирай её оттуда! Уволокут!
– Отстань!
– Вставай, кому сказала!
– Потом заберу!
– Ищи-свищи потом! Ты чем зарабатывать будешь?
– Хорош, дай поспать!

Зина без надежды треснула Петра, сняла фартук и умчалась на зады, откуда с утра доносилась электрокоса.

Когда у Зины была цель, она шла яростно. И сейчас – настолько рьяно, что чуть не столкнулась с лесничим Стёпкой в конце улицы. Он плёлся, заправляя рубашку в спортивные штаны и напевая о том, что не надо печалиться, а вся жизнь впереди. Поздоровавшись, Зина посчитала Степку пьяным и пошла быстрее.

Песок под ногами вздымался, скользил, и её заносило на поворотах. Так же – скользя – Зина пятьдесят лет назад шла в эту деревню по льду реки. Автобус не приехал, а ей нужно было добраться на работу в санаторий. Выпускницу поселили к Петру. Тогда он ещё был салагой-шофёром – в общем, Петькой. Возил её в столовую санатория, вот и довозился. Сейчас бы по этому льду, да обратно. Но летом река не мёрзнет.

В калошах, потяжелевших от песка, Зина подошла к дому Махоркиных и ринулась во двор.

– Дома есть кто? Дома кто?

Дым из банной трубы чернил небо. Махоркины опять топят гнилушками. Даже если бы им привезли свежих дров, они бы дождались, пока те начнут гнить, и только потом бы затеяли баню, думала Зина.

Валя Махоркина, снова беременная, вышла на крыльцо и показала, где Петр оставил электрокосу.

Зина подняла её с земли, взяла за горло и двинулась домой. Уже у самого дома Зина хотела перевесить косу на другое плечо, но та соскользнула и вляпалась в коровью лепёшку самой своей косибельной частью.

Она бросила инструмент во дворе и ворвалась в избу. Пётр лежал на том же боку, а самогона в бутылке совсем не осталось. На горлышке сидела жирная летняя муха.

– Давай вставай! Иди мой свою косилку от говна! Вставай, лодырь! Вставай!
Муха вылетела в сени.
– Какое говно ещё?
– Твоя коса вся в говне! Иди мой! Я, что ли, мыть должна? Сейчас засохнет и вообще не ототрешь!
– Отстань!
– Иди мой сейчас же!
– Уйди!
– Она вся в говне! Всю жизнь как говно в проруби мотаешься! Всю жизнь – ни туда, ни сюда! Зачем только такого полюбила!
– А ты не люби, а взглядывай!

Зина хлопнула дверью и вышла на двор.

Схватив электрокосу, она направилась в дальний угол огорода. Целиком Петров угол, обросший елями и вишней. Здесь первую неделю как закраснели маки. Пётр ещё и налюбоваться ими не успел, хотя у поляны сидел каждый вечер.

Солнце падало на лепестки мака, но они не тяжелели.

Зина врубила косу и, еле удерживая её, пошла без разбору. Маки брызгали на зелёное вперемешку с засохшими ошметками коровьей лепешки. Неслышно падая, цветы добавляли закату красноты. То ли дерьмо, то ли маки ударялись о бабьи ноги со вспученными венами. Когда на поляне остался один мак, коса заглохла. Зина треснула её, та завопила и закончила работу. Замолкла уже чистая.

Устроив инструмент в сарай, Зина вышла в палисадник. В свой угол – с осокой и лилиями, ещё больше порыжевшими от закатного света. Облокотилась на забор и прибила комара на локте. Лес вдалеке шёл в дымке, вечерний. Зина вспоминала, как мать Петра при первом знакомстве привела её на маковую поляну.

– Вот, для Петеньки оставила, больно он их любит. Несколько лет назад колдыри разные повадились лазить по всей деревне, мак собирать. И начальство местное потребовало, чтобы всё выдрали. Все повыдергали, а я оставила. Из-за Петеньки. Расплакался он тогда, я и сохранила. Больно ему нравятся они.

Дверь избы заскрипела, хлопнула, и Зина услышала Петровы шаги, затихающие в сторону маковой поляны. Она принялась топтать лилии калошами. Прижавшись к земле, стебли возвращались снова и снова. Теперь Зина драла их с корнем и бросала за забор.

За палисадником обратно к лесничеству стелился Степка. Рубашка его шарахалась на ветру и подвывала хозяину:

– ... с детства скитался, не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила...

Subscribe

  • О СОВРЕМЕННОМ ПРЕМУДРОМ ПЕСКАРЕ

    Жил человек. До коронавируса. А после перестал жить… Его напугали уже первые сообщения об этой «смертельной для всех» болезни. После, год и ещё…

  • МЫСЛИ 83-ЛЕТНЕГО (31)

    ТАК МНОГО В МИРЕ ЗЛА, А В ЦЕЛОМ – НЕСОВЕРШЕНСТВА. И ВОТ - Я ДУМАЮ: «Если бы на нашей Земле каждый дееспособный, неустанно, ежкдневано, задавал себе…

  • И ВОТ – СТАРИК ПРИДУМАЛ… МАШИНУ ВРЕМЕНИ

    Старик любил радио. С самого раннего детства приобщился к нему. Тогда, в его военном детстве, не было в селе Красное (Удмуртия), где он жил (да и во…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments