mysoulgarden

ДО ПОСЛЕДНЕГО ПАТРОНА


Стреляют до последнего патрона.

Это я о людях моего поколения «Дети войны», родившихся  незадолго до 1941-го года и переживших все невзгоды Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Сейчас все они, на склоне лет, со своими хворями и разными другими житейскими проблемами, «стреляя» до последнего патрона, сражаются с Судьбой. Многие из них, вопреки коварным проделкам Судьбы, не сдаваясь в противоборстве с нею, успешно  продолжают начатые ранее дела. В этой когорте мужественных и несломленных мой старинный друг Александр Тимофеевич Нестик. Два года назад в древнем русском Брянске – городе, которому он отдал почти всю свою сознательную жизнь, торжественно, при многолюдстве, отметили его 80-летие.  Казалось бы, пришла для него  пора устроить для себя заслуженный отдых, отправиться «на Канары» и, день за днём безмятежно созерцать тамошние красоты. А «он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой» (это у Лермонтова такие слова). День за днём – в работе. Главное из множества его дел – писательство. С удивительной регулярностью – в год по книге – выходят в свет его светлые, жизнеутверждающие  произведения. Чаще всего это сборники оригинальных философичных, но лёгко усвояемых читателями новелл и эссе. Сейчас  Саша готовит к печати новую книгу. Позавчера прислал мне одну из её глав. И я с большим удовольствием помещаю её в мой журнал.

Читаем:

ОТСВЕТЫ СОСНЫ МУРРЕЯ,

или 

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ПАУСТОВСКОГО 

(Глава из «Двери»

ПОДЗАРЯДИЛСЯ…

Из моих ранних, почти тридцатилетней давности, запись: «Позавчера Иван Фёдорович Савин, технарь, зам. управляющего «Спецдорстроем», удивил меня признанием, что на него заряжающим образом действуют книги: «Беру том Ленина или «Историков Рима». Почитаешь, возьмёшь настрой на какое-то дело непростое – и получается!»

Сегодня, сам остро ощущая потребность в подзарядке, открываю наугад «Наедине с осенью» Константина Паустовского. От его прозы веет свежестью просторов. Но в этот раз на меня словно чьим присутствием дохнуло, я даже голову поднял и взглядом повёл. Читаю:

«Здесь следует сделать одно маленькое отступление. Широко известно, что есть писатели и поэты (да, у него – так: не прозаики, а писатели – А.Н.), обладающие большой заражающей силой творчества. Их проза и стихи, попавшие в наше сознание даже в самых маленьких долях, взбудораживают нас, вызывают поток мыслей, роение образов, заражают непреодолимым желанием закрепить всё это на бумаге…».

Теперь уже не помню, как подействовало на меня тогда столь невероятное совпадение «заражающей силы творчества». Скорее, ввергло в оцепенение.

В ряду разновеликих прозаиков (Аксаков, Шергин, Соколов-Микитов, Пришвин, Леонов, Солоухин, Песков…), к творчеству коих всегда тянуло, – особняком – романтичнейший Константин Паустовский. Он более других загадочен, и отношение к нему сложнее. Перечитываю спустя десятки лет, а вновь подпадаю под его чары. Но теперь, читатель искушённый, я пытаюсь разобраться в этой «загадке». И всё более в его искусстве живописания ощущаю искусность, а то и неживую искусственность. Ощущение это нарастает от повести к повести, от тома к тому.

Объяснение нахожу неожиданно в одном его признании – о восхищении мастерством Стендаля убедительно, до осязаемой достоверности, придумывать свои произведения. В том числе и «якобы-воспоминания», даже «дневники» – во всех них у Стендаля неотличима правда от небыли. Паустовский следует примеру Стендаля. Подтверждение тому – и в воспоминании Льва Кривенко, посещавшего семинар писателя в Литинституте: «Когда я читаю Стендаля, мне очень хочется писать, - говорит мне Паустовский и задумывается».

То есть, он тоже «подзаряжался»! И главное, чем? – эманацией сущего (буквально: весь мир «сочинён» творческой энергией). И своё искусство сочинительства Константин Георгиевич довёл до совершенства. Главное, снабдить описания достоверными деталями. Правдоподобными. Но постепенно перестаёшь безоглядно верить всем этим «невероятным достоверностям» – уж больно перегружена ими жизнь одного человека. Впечатление это усиливает и разговорный язык, «под «народ». Тут и начинаешь понимать, что всё это искусство чародея, которому попадает в руки камешек невзрачного песчаника, и, повертев его в волшебных пальцах, кудесник преподносит всем слежавшийся песок в виде живой жемчужины или блистающего бриллианта. Блики скачут по волнам, облакам, топям, соснам, лицам…, освещая трепещущим светом всё, на что падает его собственный взгляд. Чудесное превращение завораживает, и мы, околдованные, верим, что всё, о чём пишет этот истинно чародей слова и домысла, – правда истинная.

СОСНА МУРРЕЯ

Один из примеров – сосна Муррея, описанная в «Гонком дереве», главе «Повести о лесах», как особенный вид. Паустовский именует её ещё «пожарной». Семена этой сосны, якобы столь живучи, что пребывают в шишках, висящих по 15-20 лет в ожидании пожара, и тогда, засевая пал, дружно прорастают. Кажись, куда уж удивительней? Но! – «…однажды, - пишет Чародей, - такая шишка вросла в ствол сосны, вокруг неё образовалось пятьдесят годовых слоёв, а когда шишку выковыряли из глубины дерева и исследовали, то в ней нашли совершенно свежие семена».

Чудо же из чудес! Но ни в 6-томнике «Жизнь растений», ни в 2-томной «Лесной энциклопедии», ни в «Дендрологиях» А.П.Шиманюка и брянского профессора Б.В.Гроздова (а ведь в Брянском лесу-то и вводили в культуру чудо-породу для восстановления военных лесных разоров!) нет и упоминания о сосне Муррея. Нет её и в 1150-страничном «Определителе высших растений Европейской части СССР», изданном, кстати, в том же 1949-м году, когда выходила и замечательная «Повесть о лесах».

А что ж Муррей? В природе под этим именем течёт самая большая река в Австралии. Сосной же Муррея назвали декоративную разновидность американской сосны, малопригодную для разведения в культуре и подходящую разве что для парковых аллей. В России она произрастает куртиной в Карелии – как памятник природы…

И что же я, читатель доверившийся, должен после этого думать? Понимаю: образ такого «гонкого дерева» использован им для лучшей передачи подвижничества учёного-лесовода в скорейшем залечивании ран войны. Наверное, есть дерево и со столь поразительными свойствами – чудеса природы безграничны. Однако «тень от сосны Муррея» падает и на истинность всего поведанного писателем-чародеем не только в «Повести о лесах», но и «Годах скитания», в «Повести о жизни». Занимательно!

Восхитительно! А отойдёшь – и бриллиант оказывается всё тем же камешком из спрессованного временем ржавого песка, каковых попадается бесчисленное множество на пути каждого, да не всяк владеет свойством превращать их в искусственные алмазы…

Но разве не сам же Мастер, устами Лесовода, который вводил «гонкое дерево» на пустошах в Брянском Лесе, говорил: "Терпеть не могу краснобаев!.. Ох уж эти мне златоусты!». Глаза отводил?

АЛЕКСАНДР НЕСТИК

(Продолжение следует)


Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your IP address will be recorded