Геннадий Краснопёров (mysoulgarden) wrote,
Геннадий Краснопёров
mysoulgarden

КУСОЧКИ

От mysoulgarden. Ниже – повествование о детстве. О счастливом советском детстве. Время: конец семидесятых-начало восьмидесятых годов прошлого столетия (период, по утверждению нынешних антисоветчиков «брежневского застоя»). Я прочёл это с большим удовольствием. Как бы окунулся в чистое светлое прошлое. Удовольствие ещё и от того, что автор повествования – моя старшая дочь.

Начало

Что это за притягательная вещь — детство? Почему к нему обращаюсь в минуты тревоги или неуверенности? Видимо, потому, что раннее моё детство связывается у меня именно с ясностью, безмятежностью и доверием к миру.

Возвращение в эти дни для меня происходит почти всегда одинаково: я как будто всматриваюсь из нынешней своей судьбы в глубину себя и вижу там прямоугольник асфальта перед окнами нашего кирпичного дома. Слева наш дом прилепился к дому деда и бабушки, справа — невысокий подъем и заросли. Я как будто смотрю чуть-чуть с высоты и приземляюсь на этой площадке, чтобы потом перемещаться там внутри, в своей памяти, по знакомым местам и среди незабываемых лиц.

Именно на этой площадке стоит мама со мной на руках. За нею виден наш дом, наши окна на втором этаже. Снег вокруг. Я в комбинезоне, гляжу серьёзно. Мне еще нет и года. Мама молодая. Стоит, слегка улыбаясь. Тёмная прямая чёлка спускается из-под меховой шапки. Большие глаза кажутся тёмными.

Это, конечно, не воспоминание. Это фотография, сделанная папой. Много ли воспоминаний моих сохранилось? Если их всех записать, не так уж много и выйдет. Но почему тогда раннее детство обладает для меня такой силой? Почему вспоминаю его с любовью, несмотря на бедность материала, оставленного памятью? Картинки ушли, события, случаи позабылись. Почти не помню разговоров и происшествий. Но, глядя на фотографию, я представляю себе, как хорошо нам могло быть тогда с мамой. Мелочи не припомнить, чувство осталось. И меня тянет вспоминать и записывать каждый ничтожный случай, все места и лица тех лет, чтобы из этих незамысловатых записей добыть ту тайну...

Скверик

Дом бабушки и деда стоял на проспекте в череде таких же сталинских домов с высокими потолками, а наш дом, соединённый с ним аркой, чуть отступал во дворы, отделялся от дороги узким сквериком. Со стороны проспекта скверик был огорожен невысокой бетонной стенкой и железной оградкой и оказывался как бы приподнятым над дорогой. Он существовал не для прогулок, его просто надо было проходить, отправляясь в город.

Что-то было в тенях этого скверика, что мне уже никогда не разгадать. Помню солнце сквозь листья ясеней в раннем детстве, когда папа уходит по этому скверику на работу, а я, стоя с мамой, реву. Есть фотографии: я уцепилась за папин толстый портфель. Мама улыбается, держа на руках недоумевающую сестру.

Помню, как папа быстро входит в этот скверик, взяв меня за руку, а мне приходится бежать вприпрыжку, чтобы успевать за ним. Вот, пожалуй, и все воспоминания.

Есть еще более позднее — когда ясени стали гуще, темнее, скверик весь сделался тёмным, сыроватую землю сплошь покрыла тяжёлая узорчатая сныть. Там было скучно, угрюмо. Тогда для чего так настойчиво приходят воспоминания этого места, где ничего не случалось, где обычно полагалось ждать, когда мы отправлялись куда-нибудь далеко на прогулку?

И почему именно этому скверику была отведена такая роль: когда позже, в школе, в другом городе, я читала Бианки и нужно было представить себе жизнь всяких паучков, лягушек, я именно в этот скверик и поселяла их?..

Вечерние занятия

Дом погружён в ночь. И столь малым числом фонарей освещена эта ночь, что мрак комнаты был бы густым, полным, если бы не тёплый конус абажура на столе в большой комнате. Свет лампочки пропитывает мягкую салатовую ткань, и бахрома немного в пыли. Стеклянные двери, ведущие в прихожую и кухню, едва поблескивают. Двери в другие две комнаты едва заметны (или это уже отсюда я не могу разглядеть, что там? легла ли спать бабушка?). Я сижу за столом и перелистываю большую толстую книгу. Вообще-то книга эта предназначается родителям и называется «Дошкольник». Читать я пока ещё не умею (научилась позже, в четыре года), но разглядываю фотографии. Тишина нашего дома, негромкие разговоры по вечерам. Иногда, я думаю, что помню верно — «Лунная соната» на пластинке или же «Болеро» (папа рассказывал, что под «Болеро» я засыпала). Или они были позже? Но радиола уже была у нас, это верно. Значит, возможно, негромкая музыка, книга, рисование. Это часы, когда душа спокойно жила в родительской любви, и появлялись мечты — не чёткие картины о чем-то определённом, а только некоторое ощущение добра и волшебства жизни.

И тогда были рисунки. Как радовало сочетание цветных карандашных линий! «Почему-то у твоих людей всегда такие большие головы», — говорит мне мама. Почему же? Но мы же видим рядом лица, и их рисуем. Тогда я так не отвечала. Так я додумываю теперь.

А вот я лежу в этой же комнате на диване, верхний свет включён, но тоже за окнами приближение ночи. Мама выходит из бабушкиной комнаты (выносит одеяло?), и лицо у неё милое и задумчивое. Чёрные брови и чёрные прямые до плеч волосы. «Мама Лена», — почему-то называем её мы с сестрой.

Овраг



Был дом, был двор. Там было всё своё. Были дома, куда мы ходили в гости. Город жил призрачно, прогулки туда были редкими. Событием был овраг.

Вообще-то оврагов там два, у них даже есть имена — оба называются Судки. Наш был Верхний Судок, а Нижний был дальше. В Нижнем мы не бывали, и видели его только из окна троллейбуса. Но для детства тот, второй, Нижний, был далью. Точнее, его для нас тогда не было. И не было названия для нашего оврага. Все звали его просто: овраг. И прогулка туда была путешествием.

Как мала карта детства! Как много туда вмещалось! Для нас овраг был как Большой Каньон. Станешь внизу, и трава заслоняет его края. Есть небо с ласточками, склоны травяные, чуть слышный шум троллейбуса наверху — всё, что осталось от города. И если идти по его дну, мимо ручья, едва в траве различимого, по деревянным мосткам во влажных местах, то невозможно было дойти до его конца. В детстве не доходили, во взрослой жизни уже не пробовали. Во всю длину пути была жизнь — и мелкая, насекомая, со звоном кузнечиков и вознёй лягушек, и человечья, за окнами деревянных домиков (и сейчас они, вросшие в землю, покосившиеся, стоят). Тут пасли коз, тут провожали нас взглядами дети (папа останавливал нас и мы фотографировались с детьми и козами).

Весной однажды папа привел нас на склон оврага (это было почти что за нашим домом) и мы звали медведя. Конечно, должен был жить в этих бесконечно протяжённых, загадочных местах и медведь, надо было его весной будить — любопытно и страшновато.

В этом же овраге зимой папа сломал наши санки — уже собирались идти домой, накатавшись, как вдруг папа тоже решил смахнуть с горы — и санки треснули.

Как много пережито внутри, как всё забылось и только помнится: полнота. Овраг был прообразом всех последующих путешествий: идёшь, идёшь, поглощённый дорогой, и каждый раз по-новому складывается поход, и не видно конца...

Дарья Велижанина

(Продолжение следует)

Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments