Геннадий Краснопёров (mysoulgarden) wrote,
Геннадий Краснопёров
mysoulgarden

ФИЛОСОФСКИЕ МИНИАТЮРЫ ПИСАТЕЛЯ АЛЕКСАНДРА НЕСТИКА

На снимке мой друг - журналист, писатель, философ, художник, общественный деятель Александр Тимофеевич Нестик:

IMG_5329.jpg

Он всегда - и в юности и в молодости - был неутомим в работе. Неутомим он и сейчас, на 81-м году жизни. Всё те же многочисленные планы и задумки, всё то же упорство в достижении намеченных целей.

Представляю цикл его новых философских миниатюр, который Саша назвал, из-за своей непреодолимой скромности, рассказиками.


БЕЗ ЖЕЛАНИЯ ОСКОРБИТЬ

Человеку свойственно напрочь забывать о неприятном, с ним случившемся.
(Факт!)

1. «… И ШУТКИ ТВОИ ДУРАЦКИЕ!»

Далёкие от нас, сегодняшних, семидесятые годы прошлого столетия. Идёт собрание в редакции нашего «Брянского рабочего» (областная партийная газета Брянска – А.Н.), не помню, то ли партийное, то ли профсоюзное, а, может, творческого союза. Главное, многолюдное, по всему периметру зала летучек. Отдельно, за Т-образно составленными столиками, – редактор Г.И.Бубенок и два зама, в числе их, одесную, – первый заместитель А.П.Иванов, старейший журналист редакции. Обошёлся бы без имён, да в них интрига.

Рядом со мною сидят недавно принятые в штат выпускники журфака ЛГУ - супружеская пара Женя и Валера. Молодые, но бойкие. Правда, у Жени ещё прорывается – от волнения – некая, не идущая к её изящной, точёной фигурке, «баритональность». И вот, с этой баритональностью она вступает в разговор, комментируя что-то кем-то сказанное:

- Ну, это уже совсем, как в том анекдоте про Иванова…

Иванов, услышав свою фамилию, повернулся к аудитории:

- Что ты, Женя, говоришь?

И Женя, теперь уже глядя прямо ему в лицо, досказывает:

- Говорю, что это, как в анекдоте: «Дурак ты, Иванов, и шутки твои дурацкие».

Анатолий Петрович даже голову в плечи вжал и уткнулся в какие-то бумажки на столе…

Расходимся после собрания, и слышу, Валера – Жене:

- Жень, ну, как ты могла такое сказать Иванову?

- А что я сказала?.. Разве я такое сказала?!

И уже по прошествии многих лет, когда я напомнил Жене, давно уже матёрой журналюге, о том случае, она категорически отмела: «Да не придумывай, Саша, не было такого!».

Возможно, это свойство памяти и всех – отметать, забывать самое для себя неприятное. Что подтверждается и следующим случаем.

2. «ЧТО МЫ, ТАТАРЕ КАКИЕ?..»

В строительном главке, в «Главбрянскстрое», проходит расширенное заседание парткома. В повестке – «орловская непрерывка». (Был такой прекрасный, на мой взгляд, инструмент непрерывного планирования проектно-строительного потока в домостроении. О том, почему в Брянске он никак не идёт, я даже в «Правде» выступил).

Заседание ведёт секретарь парткома Ф.И.Клёцкин. Рядом с ним сидит в президиуме начальник главка Батыр Саидович Исмагилов. Чудесный и руководитель и человек, но немножко, совсем чуть-чуть, как то и положено в России человеку нерусскому, татарину в данном случае, горделивый. Когда его назначили переводом из Архангельска, я, будучи тогда зав. отделом строительства в областной газете, счёл для начала хотя бы по телефону, с ним познакомиться. И откуда-то зная, что к имени у татар в ходу почтительная приставка «-гирей», сказал:

- Здравствуйте, Батыр-гирей Саидович!

- Ну, зачем так громко, - остановил, но ощущалось, что это ему приятно.
Как же: мало того, что Батыр (богатырь), так ещё и гирей (герой)… И у нас сложились неплохие деловые отношения.

Но я отвлёкся. У Феликса Ивановича в характере – возбуждаться, и на волне возбуждения или восторга – возноситься до патетики. А тут было отчего: вроде, и причин нет, а метод, одобренный самим ЦК, не идёт и всё тут!

- Да что ж мы за люди такие?! – поднялся в свой немаленький, в отличие от исмагиловского, рост Феликс Иванович: - Или мы татаре какие немытые?!

Надо отдать должное деликатности Батыр-гирей Саидовича – и глазом не моргнул, и ухом не повёл. Как не слышал.

Но удивительно другое. В перерыве я подошёл к секретарю:

- Вы так увлеклись критикой, что забыли, кто рядом с вами сидит.

- А что?

- Ну, как же…, - пересказываю.

- Быть такого не может!

И через годы и годы, когда, встретив его в редакции, попытался напомнить, он напрочь открестился: не было.

АЙ-Я-ЯЙ!

- Всё! – вместо «здравствуйте» выдохнул Сергеич, переступая порог моего домика. И в голосе его мне послышалось мрачное ликование – так, мол, и знал…

- Что, всё?

- Всё, - рубанул рукой. - Дух побеждён грубым материализмом.

И рассказывает: только что был свидетелем того, как Марсик, пёс покладистый, хоть и волчьей стати и окраса, но по натуре добряк и даже трусоватый, чуть не загрыз Дружка.

- Дружка? Марсик?!

А накануне у нас с Сергеичем был складный разговор о том, что неважно, какой ты стати, хоть богатырской, а важно, каков твой дух. Вот хоть Дружка взять, махонького чёрного пёсика нашего сторожа из Добруни. Ещё сторож только спускается с кладбищенской горки в обход садтоварищества, а наши псы, овчар Мухтар и его безродный друг Марсик, места себе не находят от злости. Но как только сторожев псёныш чёрным шариком выкатывается на нашу дорогу, грозные друзья, десять таких шариков вместе взятых, с лаем отступают ко мне во двор – от греха подальше. А Дружок ещё и припугнёт, погонится за ними.

- Вот, что значит дух, - согласно качали мы головами, переходя от собачек к людям и даже к малым странам.

- Та же Корея Северная…

- Или Сербия…

- А Куба?!

И вот всё рухнуло: грубая сила – как ни крути, есть сила. Но – Куба?.. Но Венесуэла?.. А…
Стали разбираться: ну, как так?! А так, что добродушный Марсик, и без того частенько трепаемый своим другом-овчаром ни за что ни про что, устал терпеть унижение ещё и от этой малявки. И когда Дружок заскочил впереди даже своего хозяина во двор председателя садтоварищества, где стояла марсикова будка, он подался, было, назад. Но далее назад – это прочь со двора. Со своего собственного. Да что ж это деется?! И тут Марсик по-волчьи вздыбил загривок, обнажил клыки – ни шагу назад. А малявка не внял. И тогда добряк в мгновение ока напрыгнул, повалил нахала и чуть не загрыз, едва разняли.

- Ай-я-я-яй! - запричитал Дружок из-за спины хозяина.

То, что мы принимали за крепость духа, было обычной наглостью. Настоящий-то дух – преодоления трусости и природной доброты – проявил Марсик. И страны-народы здесь не при чём. Материализм – тоже.



ЗЕМЛЯ НЕ ОСТАНОВИЛАСЬ

Егорыча, дежурного заместителя ответсекретаря редакции, уговаривали «врезать по маленькой»:

-… Да брось ты все эти свои дела! Ты, что же, думаешь, если не переделаешь их, то Земля остановится?

- Ещё и быстрей крутнётся, - соглашался он, уже уговорённый наполовину.

- Ну, так?..

Врезали. Земля действительно крутилась под ногами, как юла: не успевал Егорыч левую ногу поднять, как правая оказывалась уже далеко позади. Только успевай перебирать!..

Земля не остановилась. Но Егорыча уволили с работы. А уволили его вот почему. В тот день, когда земля не остановилась, вся наша редакция, став на уши, искала пропавшую запасную четвёртую полосу и засыл на завтрашний номер газеты. Оказалось, Егорыч засунул всё в почтовый ящик по пути в типографию. В редакцию принесла потом почтальон.


И…

Иногда в этом кратчайшем слове и тончайшем, как мышиный писк, звуке большая сила заключена.
(Автор).

… СДОХ.

Рассказывал сын известного в Брянском крае командира партизанского отряда им. Чапаева Андрея Горбачёва – Валентин:

- Отец до войны был директором совхоза «Красный кооператор». Раз приезжает на ферму, а скотники кто где попрятались – сорвался с привязи племенной бугай. Хвост дугой, ревёт, рогами всё крушит, копытами землю в небо швыряет… Отец выбрал дрын хороший, изловчился, да и хвать одной рукою быка за хвост, а другой, с дрыном, стал лупить и приговаривать «На место!.. На место!.. На место!..».

- Он, что же, - спрашиваю, - таким здоровущим был, ваш отец?

- Да не-е! Вот как я. (А Валентин Андреевич, которому за семьдесят, хоть ростом и выше среднего, но сухощавый, совсем не богатырской стати). Просто, отчаянный такой, сорви-голова был. Да он только держался за хвост, не выпускал, а бугай его по всему скотному двору таскал. Но отец всё дубасил его и приговаривал «На место!». И так умотал быка, что у того пена изо рта потекла, и он покорился – поплёлся в стойло… Но слушайте дальше. На другой день отец наведался к быку и, чтоб он запомнил команду, гаркнул: «На место!» Бугай, как стоял, так и упал на все четыре. И сдох.

Потом я прочитал об этом же в книге В.Кучера «Партизаны Брянского леса. И там же о том, что «у отряда Горбачёва был такой пароль: «Не видели ли вы телёнка рыжей масти?» Отзыв: «Может быть, бурого, с верёвкой?». Не навеяно ли было той историей с племенным быком?


… РУХНУЛ.

Сколько рушится сейчас домов по России! То от взрывов бытового газа, то попросту – от ветхости. Послевоенной – наспех – постройки, ни разу не проходившие не то что капитального, но в перестроечное наше время даже текущего ремонта, они, падают на колени: простите, но стоять больше невмоготу…

Пора бы и попривыкнуть к сообщениям таким, но всякий раз, как заслышу по радио об очередном где-то рухнувшем, так и встаёт перед глазами молодой наш корреспондент из советского отдела областной газеты Олег Стефашин (в последствии собкор «Известий»). Растерянный вид его, без вины виноватого. Сколько ж нервов ему и редактору потрепала однажды невинная его заметулька на городской странице газеты! Правда, по случаю события в те годы чрезвычайного (а случись в сталинское время, то и рокового).

Старый, кажись, двухэтажный, дом не дождался уже запланированного ремонта, и однажды ночью, от него … отвалилась, аккуратненько так, одна стена. Без жертв обошлось. Но взору горожан предстали обнажившиеся квартиры, как в театральных декорациях, хоть спектакль ставь: кровати стоят с постелями в живописном беспорядке, столы, шкафы и тихо покачиваются от ветерка люстры. Как такое замять? А тут ещё и газета – нет, чтобы сообщить, если уж так приспичило, что, дескать, «произошло частичное разрушение конструкций», или, предположим, «прочность одной из стен оказалась недостаточной, чтобы…». Да мало ли подходящих в богатом русском языке слов можно было найти! Так нет же, ещё и союз «и» корреспондент вставил, явно намекая на случившееся, как на следствие чьей-то недоработки или преступной халатности.

А Олег всего-то лишь, что взял и написал про дом, как есть, бесхитростно, а редактор - напечатал: «…и он рухнул».

…НЕ ВЫШЕЛ

Пригласили, рассказывает Сергеич, на кабана…

- Да нет, не на свежатину, а на охоту. Объявился в частном охотхозяйстве академик такой – не взять. Выходит на овсы – что съест, что перепортит…

Поехали втроём с егерем. Смеркалось. А дождь – «дворники» не успевают лобовое стекло протирать! Как едем, куда – не понятно. Вездеход носит, как по волнам. Далась тебе, думаю, эта охота! Сидел бы, чаёк попивал…

Успели к месту, всё же, засветло. Дождь стих, прояснилось. И такая открылась красота! Пологий косогор, поперёк него – дорога, за нею – поле овсяное. Настроение приподнялось. Но вот стала сгущаться тьма. Поставил нас егерь, объясняет: «Когда кабан примется за овёс, услышите такое «тц-тц-тц-тц» – жуёт, значит. А потом со свистом как всосёт в себя! Вот тут, как на глухаря, скрадывайте. Несколько шагов в одних носках – и стой, замри. Услышите опять «тц-тц-тц», всасывание – ещё идите. Ну, а как на выстрел подойдёте, тут вас учить не надо. Только помните, академик он».

Стрелок, не хвалясь скажу, я отличный, но всё ж в темноте и промазать недолго. Стою, нервничать начинаю. Тут тихо подходит егерь: «Ну, как?» Показываю: никак. И спрашиваю шёпотом: «А если не удастся с первого выстрела наповал, что с подранком тогда?» - «Что-что… Надо сразу вторым уложить, не то сам понимаешь, что. Тут кто кого».

В лесу, в засидке на кабана, это мне понятно. Однажды, действительно, не удалось сразу уложить, так он пошёл на меня торпедой. Кабан – зверь негнущийся, ему надо остановиться и всем туловищем опять на тебя нацелиться. Я подпустил и прянул за дуб. Он как попёр! В ствол так саданул, что чуть не свалил, и я спокойненько его добил. Но это же в лесу! Там, в случае чего, и на дерево вскочишь. А тут?

К стволу мощный фонарик пристроил, направлять надо на это «тц-тц-тц» – включать и тут же стрелять. Легко сказать. А надо ж за три секунды разглядеть, как стоит, сообразить, куда бить, прицелиться и попасть…

Стою, готовлю себя, и что-то начинает мне эта охота не нравиться. Долго стою, а этого «тц-тц-тц» всё не слышно, хотя тишина установилась оглушительная. И ловлю себя на том, что непроизвольно начал молиться, чтобы этого «тц-тц-тц» ввек не услышать. Чтобы, значит, академик на меня не вышел.

И он не вышел.

Его потом другая бригада оприходовала. На тех же овсах.

ПРИСАДКА

Не могу не верить в подлинность этой истории, о которой рассказал когда-то коллега из Каменска-Уральского. Человек бывалый, в послевоенное время был редактором тамошней городской газеты, охотился с самим Жуковым (в пору ссылки маршала на должность командующего Уральским военным округом), он, казалось, битком был набит всевозможными житейскими историями, и придумывать новые ему было незачем.

До войны отец его работал на Магнитке обер-мастером в доменном цехе. И вот приходит домой однажды после ночной смены -- лица нет. В цехе несчастье: в двадцатитонный ковш с только что выпущенной сталью бросилась с переходного мостика женщина. Инженер-металлург, молодая, жить бы да радоваться. Но радости-то и не было: несчастливая любовь сделала жизнь непереносимой. Фейерверк искр от взрыва в ковше, пламя, дымок – и всё.

-- А что же со сталью? – спрашиваю. – Разлили?

-- Конечно. А что ей сделается? Так, присадка, может, и была, но это такая малость для двадцати тонн…

Из двадцати тонн стали чего только ни отлили, отпрессовали, выточили… Помешиваешь чай ложечкой и пьёшь не с той ли присадкой смертельной горечи, какой бы ничтожной она ни была и сколько бы разбавлений не претерпела при последующих переплавках?

ПРОФЕССОР

Пересказываю, как запомнил, услышанное от Коли Никуйко. (Работал когда-то, чуть не полвека назад, в «Брянском рабочем» литсотрудником).

Вернулся он, десантник по военной специальности, со сборов, которые проводились тогда для офицеров запаса со строгой регулярностью и независимо от их положения «на гражданке». Попала в наш взвод, рассказывал Коля, весьма солидная, вальяжная такая персона. Знал несколько инязов. Но пока учёности набирался, всю военную науку позабыл.

- Это что, - указывает на парашютный тренажёр, - с этого пьедестала будем прыгать?

Мы его сразу и до конца сборов нарекли Профессором.

В первые дни:

- Будьте добры, подайте, пожалуйста, вон тот кусочек… Премного благодарен.

Через десяток дней, он же:

- Ты што, харя, опять тащишь жирный кусок? Ну-ка положь назад!

Пришло время сменить тренажёр на самолёт. Перед выброской всех взвесили. Первым должен прыгать самый тяжёлый, за ним кто полегче. И так далее. Это чтоб в падении не сблизились.

Перед взвешиванием Профессор настаивал, чтобы мы собрали фотокарточки семейные, какие у кого есть, и пусть тот, кто жив останется, вышлет по адресу «с хорошими последними словами». И достал свою. Снят он был с молоденькой премиленькой женою. Пока снимок ходил по кругу, Профессор завещал:

- «Навеки твой» - напишите. И всё.

- Сам напишешь, и ещё каждый из нас подпишется! – успокаивали мы.

- Ну, ежели жив останусь, всех упою!

Первым выпало Профессору. Прыгнул. То есть, вытолкнули. Полетел. А день с ветерком выдался, и понесло его. Надо стропами регулировать, управлять, а он скрутил их – парашют парусит, ну и понесло его на деревню к дедушке. Снизу в матюгальник ему: «Куда, свинья, прёшь?! Растяни стропы, как учили! Туды-растуды…».

Унесло. Приземлились все, собрались – Профессора нет. Снарядили срочно санитарную машину по ветру. Нашли. Оказалось, он и впрямь бухнулся у какого-то деда с бабкой на огороде. Те перепугались сначала, а когда разобрались, то там же, в садике, и за столик сели. Бабка наливку притащила… Из-за стола нашего десантника и забрали.

- Ну, жив? – спрашиваем.

- Жив-жив! – как воробей, отвечает радостно.

- А уговор помнишь?

- Какой? А!.. – хлопает себя по лбу и честно отправляется за городок на рынок.

Мы сидим в столовой, человек десять, в превкушении, дожидаемся. Приносит. Бутылку сухого. Ну что с профессора взять?! Убить тут же? Говорим ему нежненько: вот берём твою эту фотокарточку и отсылаем жёнушке с извещением, что нашли у сердца мужа, геройски погибшего при исполнении воинского долга.

- С вас, гадов, станется, - сказал кротко он и отправился на рынок по настоящее.

Так мы, заключил Коля, и отпраздновали свой первый на сборах десантный прыжок. «Учить вас, профессоров, надо, сказали ему, возвращая карточку, чтоб не бросали, как парашют, слов на ветер…

- За стропы! - подняли тост.

- И за мягкую посадку!» - с готовностью поддержал Профессор.

- …На деревне у дедушки да на бабкину наливку! - добавил кто-то под общий смех.

А вообще хороший он человек, дай ему Бог здоровья.


РВАНЫЙ БИМ

Рассказывает Г.Т. Человек солидный – доктор наук. Вздумалось ему бегать трусцой по кругу стадиона, невдалеке от прежней квартиры. Бегал, пока не увязалась однажды за ним собака. Ходу не даёт – норовит ухватить за щиколотки. Остановится, отобьётся, но как только он потрусит по гаревой дорожке – и собака за ним припустит.

Пришёл домой, разыскал на книжной полке свою любимую повесть Гавриила Троепольского «Белый Бим, Чёрное ухо», и… разорвал в клочья.

(Продолжение следует)

27.02.2017.

Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments