Геннадий Краснопёров (mysoulgarden) wrote,
Геннадий Краснопёров
mysoulgarden

Category:

О БЕСКОРЫСТНОМ СЛУЖЕНИИ

В нашей нынешней реальности всё больше и больше утрачивается это – бескорыстное служение (людям ли, Отечеству, зверям, птицам, цветам, в целом Природе). . А между тем, такое бескорыстие более, чем многое другое, окрыляет человека, возвышая его душу,. Вот – о музыканте, который играет на скрипке не за деньги, а для того, чтобы доставить людям радость:

ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ, ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ ВОРОБЬЯ

(Сказочное происшествие)



Старый скрипач-музыкант любил играть у подножия памятника Пушкину. Этот памятник стоит в Москве, в начале Тверского бульвара, на нем написаны стихи, и со всех четырех сторон к нему подымаются мраморные ступени. Поднявшись по этим ступеням к самому пьедесталу, старый музыкант обращался лицом на бульвар, к дальним Никитским воротам, и трогал смычком струны на скрипке. У памятника сейчас же собирались дети, прохожие, чтецы газет из местного киоска, - и все они умолкали в ожидании музыки, потому что музыка утешает людей, она обещает им счастье и славную жизнь. Футляр со своей скрипки музыкант клал на землю против памятника, он был закрыт, и в нем лежал кусок черного хлеба и яблоко, чтобы можно было поесть, когда захочется.

Обыкновенно старик выходил играть под вечер, по первому сумраку. Для его музыки было полезней, чтоб в мире стало тише и темней. Беды от своей старости он не знал, потому что получал от государства пенсию и кормился достаточно. Но старик скучал от мысли, что он не приносит людям никакого добра, и поэтому добровольно ходил играть на бульвар. Там звуки его скрипки раздавались в воздухе, в сумраке, и хоть изредка они доходили до глубины человеческого сердца, трогая его нежной и мужественной силой, увлекавшей жить высшей, прекрасной жизнью. Некоторые слушатели музыки вынимали деньги, чтобы подарить их старику, но не знали, куда их положить: футляр от скрипки был закрыт, а сам музыкант находился высоко на подножии памятника, почти рядом с Пушкиным. Тогда люди клали гривенники и копейки на крышку футляра. Однако старик не хотел прикрывать свою нужду за счет искусства музыки; пряча скрипку обратно в футляр, он осыпал с него деньги на землю, не обращая внимания на их ценность. Уходил домой он поздно, иногда уже в полночь, когда народ становился редким, и лишь какой-нибудь случайный одинокий человек слушал его музыку. Но старик мог играть и для одного человека и доигрывал произведение до конца, пока слушатель не уходил, заплакав во тьме про себя. Может быть, у него было свое горе, встревоженное теперь песнью искусства, а может быть, ему стало совестно, что он живет неправильно, или просто он выпил вина...

В позднюю осень старик заметил, что на футляр, лежавший, как обычно, поодаль на земле, сел воробей. Музыкант удивился, что эта птичка еще не спит и даже в темноте вечера занята работой на свое пропитание. Правда, за день сейчас трудно накормиться: все деревья уже уснули на зиму, насекомые умерли, земля в городе гола и голодна, потому что лошади ходят редко и дворники враз убирают за ними навоз. Где, на самом деле, питаться в осень и в зиму воробью? Ведь и ветер в городе слаб и скуден меж домами, - он не держит воробья, когда тот простирает утомленные крылья, так что воробью приходится все время ими махать и трудиться.

Воробей, обследовав всю крышку футляра, ничего полезного на ней для себя не нашел. Тогда он пошевелил ножками денежные монеты, взял из них клювом самую мелкую бронзовую копейку и улетел с ней неизвестно куда. Значит, он не даром прилетал - хоть что-нибудь, а взял! Пусть живет и заботится, ему тоже надо существовать.

На другой вечер старый скрипач открыл футляр - на тот случай, что если прилетит вчерашний воробей, так он может покормиться мякотью хлеба, который лежал на дне футляра. Однако воробей не явился, наверно, он наелся где-нибудь в другом месте, а копейка ему не годилась никуда.

Старик все же терпеливо ожидал воробья, и на четвертые сутки он опять увидел его.

Воробей без помехи сел на хлеб в футляре и по-деловому начал клевать готовую пищу. Музыкант сошел с памятника, приблизился к футляру и тихо рассмотрел небольшую птичку. Воробей был взлохмаченный, головастый, и многие перья его поседели; время от времени он бдительно поглядывал по сторонам, чтобы с точностью видеть врага и друга, и музыкант удивился его спокойным, разумным глазам. Должно быть, этот воробей был очень стар или несчастен, потому что он успел уже нажить себе большой ум от горя, беды и долголетия.



Несколько дней воробей не появлялся на бульваре; тем временем выпал чистый снег и подморозило. Старик, перед тем как идти на бульвар, ежедневно крошил в футляр скрипки мягкий теплый хлеб. Стоя на высоте подножия памятника, играя нежную мелодию, старик постоянно следил взором за своим открытым футляром, за ближними дорожками и умершими кустами цветов на летней клумбе. Музыкант ожидал воробья и тосковал по нем: где он теперь сидит и согревается, что он ест на холодном снегу? Тихо и светло горели фонари вокруг памятника Пушкину, красивые чистые люди, освещенные электричеством и снегом, мягко проходили мимо памятника, удаляясь по своим важным и счастливым делам. Старик играл дальше, скрывая в себе жалкое чувство печали по небольшой усердной птичке, которая жила сейчас где-то и изнемогала.

Но прошло еще пять дней, а воробей все не прилетал гостить к памятнику Пушкину. Старый скрипач по-прежнему оставлял для него открытый футляр с накрошенным хлебом, однако чувство музыканта уже затомилось от ожидания, и он стал забывать воробья. Старику многое пришлось забыть в своей жизни безвозвратно. И скрипач перестал крошить хлеб, он теперь лежал в футляре целым куском, и только крышку музыкант оставлял открытой.

* * *

В глубине зимы, близ полуночи, началась однажды поземка. Старик играл последней вещью "Зимнюю дорогу" Шуберта и собирался затем уходить на покой. В тот час из середины ветра и снега появился знакомый седой воробей. Он сел тонкими, ничтожными лапками на морозный снег; потом походил немного вокруг футляра, задуваемый по всему телу вихрями, но равнодушный к ним и безбоязненный, - и перелетел внутрь футляра. Там воробей начал клевать хлеб, почти зарывшись в его теплую мякоть. Он ел долго, наверно целых полчаса времени; уже метель почти полностью засыпала снегом помещение футляра, а воробей все еще шевелился внутри снега, работая над своей пищей. Значит, он умел наедаться надолго. Старик подошел к футляру со скрипкой и смычком и долго ожидал среди вихря, когда воробей освободит футляр. Наконец воробей выбрался наружу, почистился в маленьком снежном сугробе, кратко проговорил что-то и убежал пешком к себе на ночлег, не захотев лететь по холодному ветру, чтобы не тратить напрасно свою силу.

На следующий вечер тот же воробей опять прибыл к памятнику Пушкину; он сразу же опустился в футляр и стал клевать готовый хлеб. Старик глядел на него с высоты подножия памятника, играл оттуда музыку на скрипке и чувствовал добро в своем сердце. В этот вечер погода стояла тихая, словно усталая после вчерашней едкой поземки. Наевшись, воробей высоко взлетел из футляра и пробормотал в воздухе небольшую песню...

Утром долго не светало. Проснувшись в своей комнате, музыкант-пенсионер услышал пение вьюги за окном. Морозный, жесткий снег несся по переулку и застил дневной свет. На оконное стекло еще ночью, во тьме, легли замороженные леса и цветы неизвестной волшебной страны. Старик стал любоваться этой воодушевленной игрою природы, точно природа тоже томилась по лучшему счастью, подобно человеку и музыке.

Идти игрaть нa Тверской бульвaр сегодня уже не придется. Сегодня поет буря, и звуки скрипки будут слишком слaбы. Все же стaрик под вечер оделся в пaльто, обвязaл себе голову и шею шaлью, нaкрошил хлебa в кaрмaн и вышел нaружу. С трудом, зaдыхaясь от зaтвердевшего холодa и ветрa, музыкaнт пошел по своему переулку к Тверскому бульвaру. Безлюдно скрежетaли обледенелые ветви деревьев нa бульвaре, и сaм пaмятник уныло шелестел от трущегося по нем летящего снегa. Стaрик хотел положить хлебные комки нa ступеньку пaмятникa, но увидел, что это бесполезно: буря тотчaс же унесет хлеб, и снег зaсыплет его. Все рaвно музыкaнт остaвил нa ступени свой хлеб и видел, кaк он исчез в сумрaке бури.

Вечером музыкaнт сидел домa один; он игрaл нa своей скрипке, но некому было его слушaть, и мелодия звучaлa плохо в пустоте комнaты, онa трогaлa лишь одну-единственную душу скрипaчa, a этого было мaло, или душa его стaлa бедной от стaрости лет. Он перестaл игрaть. Нa улице шел поток урaгaнa, - худо, нaверно, теперь воробьям. Стaрик подошел к окну и послушaл силу бури сквозь зaмороженное стекло. Неужели седой воробей и сейчaс не побоится прилететь к пaмятнику Пушкину, чтобы поесть хлебa из футлярa?

* * *

Седой воробей не испугaлся снежного урaгaнa. Только он не полетел нa Тверской бульвaр, a пошел пешком, потому что внизу было немного тише и можно укрывaться зa местными сугробaми снегa и рaзными попутными предметaми.

Воробей тщaтельно обследовaл всю окрестность вокруг пaмятникa Пушкину и дaже порылся ножкaми в снегу, где обыкновенно стоял открытый футляр с хлебом. Несколько рaз он пытaлся взлететь с подветренной стороны нa голые, обдутые ступени пaмятникa, чтобы поглядеть, не принес ли тудa урaгaн кaких-нибудь крошек или стaрых зерен; их можно было бы поймaть и проглотить. Однaко буря срaзу брaлa воробья, кaк только он отрывaлся от снегa, и неслa его прочь, покa он не удaрялся о ствол деревa или трaмвaйную мaчту, и тогдa воробей поскорее пaдaл и зaрывaлся в снег, чтобы согреться и отдохнуть. Вскоре воробей перестaл нaдеяться нa пищу. Он рaзгреб поглубже ямку в снегу, сжaлся в ней и зaдремaл: лишь бы ему не зaмерзнуть и не умереть, a буря когдa-нибудь кончится. Все-тaки спaл воробей осторожно, чутко, следя во сне зa действием урaгaнa. Среди снa и ночи воробей зaметил, что снежный бугор, в котором он спaл, пополз вместе с ним, a зaтем весь снег вокруг него обвaлился, рaссеялся, и воробей остaлся один в урaгaне.

Воробья понесло вдаль, на большой пустой высоте. Здесь даже снега не было, а только голый чистый ветер, твердый от собственной сжатой силы. Воробей подумал, свернулся потеснее своим телом и заснул в этом урагане.
Выспавшись, он проснулся, но буря по-прежнему несла его. Воробей уже немного освоился жить в урагане, ему было даже легче сейчас существовать, потому что он не чувствовал тяжести своего тела и не нужно было ни ходить, ни летать, ни заботиться о чем-либо. Воробей огляделся в сумраке бури, ему хотелось понять, какое сейчас время: день или ночь. Но увидеть свет или тьму сквозь сумрак он не сумел и опять съежился и уснул, стараясь сберечь тепло хотя бы внутри себя, а перья и кожа пусть остывают.
Когда воробей проснулся во второй раз, его все еще несла буря. Он стал теперь уже привыкать к ней, только его брала забота о пище. Холода воробей сейчас не чувствовал, зато и тепла не было, - он лишь дрожал в этом сумраке и потоке пустого воздуха. Воробей снова сжался, стараясь не сознавать ничего, пока ураган не обойдется.
Проснулся воробей на земле, в чистой и теплой тишине. Он лежал на листьях большой зеленой травы. Неизвестные и невидимые птицы пели долгие, музыкальные песни, так что воробей удивился и послушал их некоторое время. Затем он убрал и почистил свои перья после вьюги и пошел кормиться.
Здесь, наверно, шло вечное лето, и пищи поэтому было много. Почти каждая трава имела на себе плоды. На стеблях меж листьями висели либо колосья с зернами, либо мягкие стручки с мелкими пряными лепешками, либо открыто росла крупная сытная ягода. Воробей клевал весь день, пока ему не стало стыдно и отвратительно; он опомнился и перестал есть, хотя мог бы покушать еще немного.

Проспав ночь на травяном стебле, воробей с утра опять начал питаться. Однако он съел теперь немного. Вчера от сильного голода он не заметил вкуса пищи, а сегодня почувствовал, что все плоды трав и кустарников были слишком сладкими либо, наоборот, горькими. Но зато в плодах содержалась большая питательность, в виде густого, почти опьяняющего жира, и воробей на второй же день слегка пополнел и залоснился. А ночью его стала мучить изжога, и тогда воробей затосковал по привычной кислоте простого черного хлеба; его мелкие кишки и желудок заскулили от ощущения теплой, темной мякоти в футляре музыканта у памятника Пушкину.

Вскоре воробей стал вовсе печальным на этой летней, мирной земле.

Андрей Платонович Платонов (Климе́нтов) (1899-1951)

Subscribe

  • МЫСЛИ 82-ЛЕТНЕГО (282)

    О РОДИНЕ ВСТРЕТИЛИСЬ СЛОВА: «ИСТИНА ДОРОЖЕ РОДИНЫ» Сказаны они Петром Яковлевичем Чаадаевым (27 мая [7 июня] 1794 — 14 [26] апреля 1856), русским…

  • МЫСЛИ 82-ЛЕТНЕГО (281)

    О РУССКИХ НАРОДНЫХ ИНСТРУМЕНТАХ ЖИЛА РОССИЯ, ВЕКАМИ, ВЕСЕЛЯСЬ (КОГДА БЫЛО ВЕСЕЛО) БЕЗ ПИАНИНО… Знакомая женщина, музыкант по образованию,…

  • МЫСЛИ 82-ЛЕТНЕГО (280)

    О ТОМ, ЧТО ПОНИМАЮТ ДАЖЕ ДЕТИ ВСЁ ЗЛО В МИРЕ – ИЗ-ЗА ДЕНЕГ Младшая внучка моя, Наташа (ей тринадцать лет) сказала: «Если бы не было денег, то не…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments